Уже на третий день, когда царём Алексеем Михайловичем было велено с царевича снять «меру»,выяснилось, что младенец очень крупный - 11 вершков (48,9 см) в длину и 3 вершка (13,3 см) в ширину. Ещё ребёнком Пётр поражал людей красотой и живостью своего лица и фигуры. Из-за своего высокого роста - 200,7 см (6 футов 7 дюймов) - он всегда выдавался в толпе на целую голову. Взгляд его больших чёрных глаз, пристальный и огневой, редко кто мог выдержать без смущения. Портили лицо Петра только очень сильные судорожные подёргивания, которых он не мог сдержать, особенно в минуты гнева и душевного волнения. Эти конвульсивные движения были, вероятно, следствием тех душевных потрясений, которые ему пришлось пережить в детстве, во дни стрелецких мятежей. Курфюрстина София-Шарлотта при встрече с Петром подчёркивала грубость Петра: «видно, что его не выучили есть опрятно.» [1] Курфюрстина-мать писала о Петре так:
«Царь высок ростом, у него прекрасные черты лица и благородная осанка; он обладает большой живостью ума, ответы у него быстры и верны. Но при всех достоинствах, которыми одарила его природа, желательно было бы, чтобы в нём было поменьше грубости. Это государь очень хороший и вместе очень дурной... Если бы он получил лучшее воспитание, то из него вышел бы человек совершенный, потому что у него много достоинств и необыкновенный ум.» [1]
Позднее, уже в 1717 году, во время пребывания Петра в Париже, герцог Сен-Симон, так записал своё впечатление о Петре:
«Он был очень высок ростом, хорошо сложен, довольно худощав, с кругловатым лицом, высоким лбом, прекрасными бровями; нос у него довольно короток, но не слишком, и к концу несколько толст; губы довольно крупные, цвет лица красноватый и смуглый, прекрасные чёрные глаза, большие, живые, проницательные, красивой формы; взгляд величественный и приветливый, когда он наблюдает за собой и сдерживается, в противном случае суровый и дикий, с судорогами на лице, которые повторяются не часто, но искажают и глаза и всё лицо, пугая всех присутствующих. Судорога длилась обыкновенно одно мгновение, и тогда взгляд его делался странным, как бы растерянным, потом всё сейчас же принимало обычный вид. Вся наружность его выказывала ум, размышление и величие и не лишена была прелести.»