Все началось с того, что Шафиров выдал жалованье своему брату Михаилу... Жалованье, на которое Михаил не имел ни малейшего права. Шафиров сотворил такое откровенное беззаконие, что разборки начались с самом Сенате. Стоило Шафирову повиниться, и тогда история не стала бы предметом шумного разбирательства, но его, что называется, «понесло». Одни были «за» Шафирова, другие — против, и в Сенате, в точности как раньше в Боярской думе, возникло две группировки — уже не очень и помнивших, из-за чего разгорелся сыр-бор. Каждая группировка боролась с другой вовсе не за идею справедливости, а только чтобы сожрать других — своих конкурентов за материальные блага и влияние.

Обер-прокурор Сената Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев находился в группировке Меншикова и бранился с Шафировым, опираясь на это знакомство. А Шафиров действовал вместе с Д. М. Голицыным. Уже этого расклада, когда безродный выкрест Шафиров действовал вместе с князем Голицыным, а Меншиков — со столбовым дворянином Скорняковым-Писаревым, достаточно чтобы опровергнуть версию борьбы «старой» знати и новых выдвиженцев. И в этом, и во всех остальных случаях разделение на «партии» шло по совершенно другим принципам.

Перебранки эти в Сенате начинались столько раз, что, в конце концов, решили — до возвращения Петра в Петербург из Каспийского похода дело отложить. Но и не обсуждая «неправильно выданных» денег, стороны все время сцеплялись, по решительно любому поводу. 31 октября 1722 года Шафирова попросили выйти вон, на время обсуждения положения с почтой. Было это вполне корректно, потому что почта находилась в его ведении, а мало ли какие обвинения могли прозвучать в его адрес?

Шафиров выйти отказался, выкрикивая ругательства и обвинения по адресу уже всех присутствующих. — Ты мой главный неприятель и вор! — прокричал в числе прочего он в адрес Скорнякова-Писарева. Меншиков, Головин и Брюс, посоветовавшись, решили выйти прочь из Сената: — Когда в Сенате обер-прокурор вор, то как нам при том дела поправлять? За ними пошел прочь и обер-прокурор Тут остановиться бы Шафирову, прекратить орать, но он совершенно уже вышел из себя, потерял самоконтроль и завопил: — Напрасно вы на меня гневаетесь и вон высылаете.

Вы все мои главные неприятели. Светлейший князь — започепское дело, а на канцлера графа Головина я отдал челобитную самому государю. Для того им и в Сенате приговаривать не надлежит. Ты меня не убей!