Казнь отцом собственного сына не может не привлекать внимания общества. Это совсем не тот предмет, к которому люди могут остаться равнодушными. Казнил Петр одного из любовников жены, Виллима Монса. Одни посочувствуют Монсу, другие Петру, третьи злорадно ухмыльнутся, четвертые одобрительно кивнут: а вот не лезь к чужим женам! Но, во всем многообразии оценок и мнений, вряд ли хоть кто-то сопоставит эту казнь и приговор царевичу Алексею.

Люди вполне готовы допустить, что и Виллим Монс, и сам Петр были вполне приличными, нормальными людьми. Виллим сыграл в рискованную игру, проиграл, расплатился по законам эпохи. Здесь вполне может с обеих сторон не быть негодяев и монстров — только азартные игроки, способные поставить на кон собственную жизнь. Если же отец казнит сына — тут не может быть двух людей, столкнувшихся в такой игре.

Нет тут жестокой и грубой, но нейтральной в моральном отношении жизненной игры. Тут или сын — чудовище, от которого спасся отец; или наоборот — есть чудовище отец, и жертва — его собственный ребенок. Чтобы общество приняло эту казнь как неизбежность и сохранило бы уважение к отцу, не отшатнулось бы от него в ужасе, сын должен быть опасен, а по возможности — и отвратителен. Таким, чтобы люди отшатнулись бы уже от сына, сочтя его уничтожение необходимостью.

Именно так и трактовали Алексея виднейшие русские историки — от современников Петра до С. Ф. Платонова и В. О. Ключевского. В. Н. Татищев попросту называет Алексея «изменником»», не утруждая себя доказательствами: наверное, ему они и не нужны. Называет, как само собой разумеющееся. С. Ф. Платонов приписывает Алексею Петровичу «дореформенные вкусы и взгляды, дореформенное богословие, стремление к внешнему благочестию, созерцательному бездействию и чувственным удовольствиям» и подытоживает: «дряблая натура, не любившая отца».

СМ. Соловьев все-таки более обтекаем: «Царевич Алексей Петрович был по природе своей именно представителем этих образованных русских людей, которым деятельность Петра так же не нравилась, как и раскольникам... Царевич Алексей Петрович был умен и любознателен, как был умен и любознателен его дед — царь Алексей Михайлович или дядя — Федор Алексеевич; но, подобно им, он был тяжел на подъем, не способен к напряженной деятельности, к движению без устали, которыми отличался отец его (цена этого «движения без устали» и «напряженной деятельности» — симптом невроза. — Л. Б.); он был ленив физически и потому домосед, любивший узнавать любопытные вещи из книги, из разговора только; оттого ему так нравились русские второй половины XVII века, оттого и им он так нравился. ...царевич Алексей, похожий на деда и дядю, был образованным, передовым русским человеком XVII века, был представителем старого направления; Петр был передовой русский человек XVIII века, представитель иного направления: отец опередил сына!