Проповедники таборитов доходили до Пскова и Витебска, везде пытаясь поднять народ на восстание, но нигде особенно не преуспели. В СССР официально считалось, что гуситские войны — это такая форма классовой борьбы. Мол, за таборитами пошел городской плебс и беднейшее крестьянство, за чашниками — богатые крестьяне, бедные дворяне, часть ремесленников. Ну а католиками и сторонниками императора остались дворяне побогаче, купцы и немецкая часть горожан. Так сказать, немецкие переселенцы.

Схема эта четкая, как параграфы Устава, и прямая, как спецсредство полицейского; использовать эту схему, что называется, одно удовольствие. Только вот беда — бедные крестьяне во многих деревнях поддерживали католиков, а богатый купец Вальтер Ланг (явный немец) организовывал Яну Жижке новый способ ведения войны. (Примерно как Яков Брюс организовывал артиллерию для Петра.) Этот способ ведения боевых действий почему-то упорно приписывают самому Жижке, и немецкие историки глубокомысленно рассуждают о том, как в тактике диких славян прорвались монгольские степные методы ведения войны.

Это и правда напоминает, на первый взгляд, нечто степное — поставленные в круг, связанные между собой повозки, из круга которых ведут огонь воины Жижки. Только вот связанные между собой повозки, поставленные кругом, «почему-то» назывались немецким словам «вагенбург», то есть «крепость из повозок», а придумал его сподвижник Чингисхана и явный монгол Вальтер Ланг... О чем не любят вспоминать ни чехи, ни немцы. Чехи — потому что не хотят пятнать светлый образ национального, чисто народно-чешского героя Яна Жижки.

Немцы потому, что как-то ведь неловко обнаруживать своего сородича в этом жутком притоне с обобществленными женами. Тем более после претензий — мы, мол, несли цивилизацию славянам, а они, монголы проклятые, отбивались из вагенбур... то есть из монгольских повозок. И такого рода историй можно рассказывать много...

Реально эта была вовсе не классовая борьба, а нечто несравненно более сложное — каждая партия пыталась навязать всей Чехии свое понимание мира, свой образ жизни, свои представления. Это был конфликт людей одного народа и языка, но разных культур... Тех, кто прыгнул в утопию с головой; тех, кто сиганул было в утопию, но погружаться до конца не хотел; и тех, кто вообще не хотел никаких утопий. Это была бескомпромиссная, очень жестокая война, и в ее огне за двадцать лет сгорели до 20% населения Чехии, налаженная инфраструктура, международные связи, колоссальные материальные ценности.